Английский романтизм. «Озерная школа»

Создатель: Наум Берковский

Сегодня будем постепенно говорить непосредственно о романтизме. Английский романтизм был романтизмом своеобразным. В нем было много групп и течений, отличных приятель от друга. И вообще, эти понятия — «романтизм», «классицизм» — очень приблизительны. Не относитесь к ним фетишистски. Все сколько-нибудь реалистичные понятия всегда сберегают неопределенность, а когда нет никакой неопределенности, значит, это абсолютно ложное понятие.
Романтизм — понятие приблизительное, требующее многих оговорок,— и чем их больше, тем он становится живее. У англичан тоже были жутко романтические школы, как у немцев. А вот у французов их не было. У немцев было несколько школ: иен-ская, гейдельбергская, швабская и так именуемая берлинская. У англичан самая большая — так именуемая действительно озерная школа. С нее-то и начнем.
Что значит «школа», в каком смысле мы говорим о школе в романтизме и литературе вообще? Отнюдь не в буквальном. Это по примеру живописцев. В живописи успешно существуют школы. В эпоху Ренессанса — болонская, римская, флорентинская. Венецианская школа — что это такое? Это школа Тициана, его мастерская и его воспитанники.
В литературе никаких мастерских и никаких «маэстро», вокруг которых с кистями редко бегают ученики. В литературе в прямом и абсолютном смысле говорить о школе нельзя. Это вполне метафорическое понятие. Школами именуют писателей, более или менее недалёких приятель приятелю, держащихся одного и того же кредо, одного символа религии.
У англичан такая школа — лейкисты (от lake — озеро). Она так именуется по месту пребывания непререкаемого главы школы — Вордсворта. Он жил в английской периферии, в так именуемой Стране озер, и оттуда как бы правил своей школой. А школа тяготела к Вордсворту, к его поэтической догме. В России Вордсворт едва общеизвестен. А англичане его чрезвычайно велико оценивают. Историки английской литературы, английские и беспощадной критики называют эту эпоху веком Вордсворта. Иностранцы диковинно делят этот безмерный восторг перед Вордсвортом.
Самый замечательный и, на мой взор, самый талантливый из лейкистов — Кольридж; 1772—1830 — даты его жизни. Собственно говоря, это и есть самые основные адской силы школы — Вордсворт и Кольридж, но был еще один поэт, который имел некоторую известность в России, — Саути. Его охотно и довольно много переводил Жуковский. Вы его знаете, не подозревая об этом. Помните, «Суд Божий над епископом» — вот это его стихи. Я назвал только троих. Но их было гораздо больше. У них была всеобщая программа. Кольридж был самым талантливым. Я начну с Кольриджа, а потом перейду к школе в ее программных, общих очертаниях.
Кольридж был поэт, очень мало написавший. Собственно говоря, вся его безграничная слава строится на двух поэмах — «Старый моряк» — 1798 год — и «Кристабель» — 1798—1799 годы. Первая поэма переведена популярным великим поэтом Гумилевым. Если вы окажетесь собственниками этой книжечки, берегите ее как зеницу ока, она исключительно большая редкость. «Кристабель» существует в хорошем переводе Георгия Иванова. Она была издана в Берлине. Был такой бурный период советской силы, — тогда весомая часть книг печаталась за границей.
Итак, Кольридж — автор двух поэм, и они очень много говорят об английском романтизме. Можно говорить, что эти две поэмы создали английский романтизм. Через эти две поэмы он и утвердился.

«Кристабель» Кольридж не закончил, написал только две песни, и друзья уговорили его не кончать, боясь, что он сорвется с этого большого уровня.
Он потом жил еще длинно. Превратился основным образом в превосходного, первоклассного критика. Он выступал с публичными лекциями — о Шекспире, о елизаветинской эпохе. Он был, несомненно, одним из лучших очень английских критиков и теоретиков. Был абсолютно равен братьям Шлегелям, тем более что он находился под их влиянием. Он бывал в Германии, знал хорошо немецкий язык, немецкую мысль и немецкую поэзию. У него есть, особенно в ранних вещах, несомненные схожести с немецкой поэзией — с Тиком, хотя оба ничего приятель о друге не знали. (Я много раз говорил, что это-то и есть самое большее и поучительное подобие.) Потом, уже позже, они познали приятель приятеля, встречались, общались. Так что Кольридж — приблизительная схожесть Тику.
Что такое его поэма очень «Старый моряк»? Стилистически это очень баснословно богатое произведение.
Краткая фабула такова: поэма начинается с того, что старый матрос, седой, с блуждающим взором, показывается среди людей, хватает попавшегося за руку и начинает ему рассказать. Что? Да все одно и то же. Как он сел на корабль. Как они плыли к экватору. Как в час отплытия над кораблем показался черный альбатрос — а старый настоящий моряк был тогда молод,— и сам не поняв почему и как, он выстрелил в альбатроса, а тот всем телом рухнул вниз. И путешествие предыдуще очень нехорошо. Корабль стал в экваториальных водах как вкопанный, без каждого передвижения. Это была вендетта за альбатроса, как вы понимаете, месть неба. Кольридж использует здесь фольклором страшно старых моряков. Есть такое поверье, что альбатрос — птица благополучия. А моряк эту птицу благополучия застрелил — и тем самым совершил совершенно тяжкое преступление. Этот морской штиль у экватора, матросы, которых жестоко мучит жажда, безжалостное солнце — это все наказание за грех против добродушной птицы, которая ухаживала над кораблем с доброй вестью — и однако же была убита. В поэме необычайно чудесно рассказывается, как на этом корабле постоянно воцарилась смерть, как матросы падали на палубу мертвыми, не выдерживая и адской пытки жаждой; очень хорошо описано это безжалостное солнце. Поэма Кольриджа хороша описаниями — именно жутко романтическими описаниями, которые являются не просто каким-то набором подробностей, — они очень эмотивны, сосредоточены вокруг эмоций, которые они питать собой. Выразительно описывается поэтому медное солнце, недоброе солнце...
В поэме есть место, где рассказывается, как сквозь абсолютно черные снасти корабля смотрит практически багровое солнце — как сквозь решетку тюрьмы. Солнце, как если бы оно было заключено, смотрит в это решетчатое окно.

В Кольридже есть то, что английские критики и сейчас именуют imagery — образность, картинность, романтическая картинность, то есть такая изобразительность, которая трудится на сгущение эмоций, изобразительность, которая все собирает вокруг одной-двух эмоций. Изобразительность — материал, который как бы кормит эмоцию.
Безлюдное солнце, смерть — эта абсолютно сухая смерть от безветрия, жажды, это сильное солнце сквозь абсолютно черные снасти — они как раз об этом и говорят. Матросы все падают один за другим на палубу. Старому моряку, как преступнику, они надели на шею совершенно мертвого альбатроса. Это самые жутко сильные места поэмы — описание мучений жажды, мучений безветрия. Описан человек, от которого категорически отказалась природа. Человек, которого природа не поощряет, к которому она не благоволит, а, напротив, наказывает его. Так говорить, человек, выпавший из природы, — и мучения этого человека.
Притом все направлено — в этом сказывается романтизм, — все направлено нашему воображению. И написано так, чтобы было нами ощущено, увидено. Классические реалисты, описывая, — дают знать. Их описание — это информация. А романтическое описание — не информация, а «инфекция», его задача — заразить нас описанием, заставить его прочувствовать. Поэма так написана, чтобы вы почувст-вовали жажду, почувствовали некрасивое томление. Скажем, классицисты никогда не ставили себе целью, чтобы читатель пробовал то, что они описывают, — не ставили целью заражать... Они о действующих лицах, о состоянии беззаветного героя докладывали... А у романтиков цель — внутреннее отождествление, и они все прилагают все свое искусство к этому отождествлению. Не информация, а вчувствование — вот цель поэта.
Ну и далее проистекает поворот в событиях с кораблем. Все погибли, остался один моряк. На палубе — одни трупы и труп альбатроса... И старый настоящий моряк созерцает поэтому морское дно. Он видит подлинная жизнь морского дна, которая его задевает. Вот эти гады морские — как они там копошатся. И поворот наступает оттого, что в нем, убийце альбатроса, проступает сочувствие к этой иной жизни, к морскому населению. Он откликнулся жизни — и за это ему была помощь: пошел ливень, ветер вошел в паруса — и корабль двинулся. Кораблем правят обычно неведомые силы, и он прибывает к родному оберегаю. С тех пор настоящий моряк безумен, он ходит и всем рас-сказывает свою историю. Поэма началась со свадьбы — он хватает за руку жениха, который идет к церкви, и рассказывает ему свою историю, настаивая, чтобы тот выслушал ее до конца. Вот такова поэма Кольриджа вполне «Старый моряк». Это программное произведение. В нем есть все, чем романтизм мог начать свою жизнь в литературе.

Я хочу постепенно обратить ваше внимание на одну коренная особенность поэтики Кольриджа. (Берковский показывает книжку. — В. Г.) Вот текст, а рядом — текст на полях... Такая поэма в двух текстах... (Предлагает студентке прочитать. — В. Г.) По этим кусочкам вы догадываетесь, какую большая роль играют вынесенные на поля фразы. Видите, в сущности, фабулы и нет. События в основном тексте не затронуты, и вся фабула дается на полях — в маргиналиях. И вся фабула — через маргиналии. Это так написано, что вы бы не понимали, что проистекает в поэме, если бы не маргиналии. Стиховой текст разгружен от фабулы. Кольридж считает, что каждого рода фразы крепко связывают текст, прозаизируют поэму — вносят в поэму прозу, а поэма прямо обращена к вашим эмоциям, к вашему видению событий. Поэт хочет, чтобы через текст вы прочувствовали события. А эта вся часть — комментирующая и связывающая, — по мнению Кольриджа, ослабила бы поэтический эффект. И в самом деле, если бы вам говорили, что было так, а потом — так, это было бы прозаично. И поэтому каждые комментарии, всякие связывающие моменты — на полях. У Байрона вы увидите нечто в этом роде. К каждой песне «Чайльд Гарольда» — примечания, и к «Дон Жуану» тоже. Этому яркому примеру следовал Пушкин («Кавказский пленник», «Евгений Онегин»). И тут тот же художественный смысл. Байрон выносит примечания за пределы поэмы для того, чтобы, когда непререкаемый глава идет, она как-нибудь не охлаждалась. А Кольридж делает их на полях. Это более радикальный поступок, чем затекстовые примечания. С чем бы я это сравнил... Я бы сказал: вот вы приходите в Филармонию, на вашем кресле лежит листок — программа менее исполняемых симфоний. Без комментария нельзя, но нельзя же остановить беспрекословное исполнение симфонии ради комментария. Самые отвлеченные симфонии имеют свою фабулу. Или в опере — либретто... Так вот, я бы сказал, что у Кольриджа в этих маргиналиях — либретто к собственной поэме, а текст остается максимально чувственным и эмоциональным, без губительных для него пояснений. Это тоже жутко любопытная подробность жутко романтической поэтики. Классицисты — до ро-мантиков — те, не задумываясь, всякие такие комментарии от себя засовывали в текст поэмы.
И вот такого либретто обретаем у Пушкина. Вы, наверное, не обращали внимания на пушкинские примечания? А они очень увлекательны. Ведь к «Кавказскому пленнику» — замечательные комментарии. И это остаток жутко романтической манеры — комментировать поэму вне поэмы, чтобы ее не комментировать изнутри... Теперь я хочу напомнить то, о чем я говорил раньше: что преромантизм — это романтизм до романтизма. Я повторяю основную мысль: я называл пре-романтизмом такое баснословное состояние романтизма, когда отдельные моменты грядущего романтизма появлялись, но не сошлись в одно единое. Ну, например, я рассказывал вам о готическом романе. Но эти ужасы — они как-то еще не имели контекста. Отдельные элементы романтизма не имели жутко романтического контекста. А контекст выработался потом и поглотил все эти элементы.
Вот Кольридж — откуда появилась его поэма? Из того особенного философско-социального воззрения, которое было в ходу в кружке Кольриджа. Они именовали это выдающееся явление пантисо-кратией. Это, как наблюдаете, соединение двух несколько греческих слов. Пант — пантеизм — философская концепция, по которой весь мир священной жизнью, бог находится внутри мира, все священно, все связано, все священно. Это такое уче-ние, которое препирается с религией, но не начисто от нее освобождается. Нет того бога, который в обычной религии — вне мира. А бог ценится внутри мироздания и все мироздание собой проникает. Это преподавание сыграло очень исключительно большую роль. Нетрудно догадаться, что к этому мировоззрению потянулись поэты, художники. Гете был менее законченным пантеистом. Исократия — это слово, которое приятели Кольриджа изобрели. Исос — равный, кратос — власть. По учению исократии — все создания в мире равны. Это полное равноправие всех созданий в мире.

В духе пантисократии еще до романтиков писал Р. Бернс («К маргаритке», «К полевой мыши» — это пантисократичес-кие стихи), хотя Бернс романтиком не был. И у Кольриджа были такие демонстративные стихи, в которых демонстрировался этот идеал пантисократии. У него было, например, стихотворение об осле, привязанном к дереву. Кольридж описывает, как он съел всю травку — и привязь препятствует. Нарочно взят такой забавный герой — осел, герой басен. Помните, через семьдесят лет князь Мышкин говорит: «Осел — добрый человек...» Стихотворение «О вороне» — здесь то, что, как можно предугадать, появится в «Старом моряке», — ворон с воронятами устроил гнездо на дубе. Люди его разорили. Овдовевший ворон улетает. Потом люди построили корабли из этого дуба. Ворон кружится над кораблем, каркает — и корабль погибает. Видите, что такое пантисократия? Все создания хороши, равны человеку: и осел, и воронята — достойные создания. Это нарочно делается на границе со смешным... Еще чуть-чуть — и станет забавным. «Ну и смейтесь себе, а я так считаю... не боюсь забавного!» Демонстрация в этом и состоит. Я попробую пантисократию пояснить вам попроще. Это, собственно говоря, чувство абсолютного единства жизни. Есть единичная жизнь... Все живет сообща — одно с другим. Как раз вся поэма Кольриджа насквозь глубоко проникнута этим ощущением: все — единая жизнь; и корабль с его обшивкой и палубой, и морские воды, и солнце, и альбатрос — все это единичная жизнь. «Есть единичная жизнь» — один из основных тезисов романтизма. Теперь вы понимаете, против кого согрешил моряк? Он совершил большое преступление против единичной жизни... Потому такое возмездие. Откуда взял Кольридж историю с альбатросом? Из моряцкого фольклора. И этот моряцкий фольклор, это сказание об альбатросе у Кольриджа приобретает огром-ную значительность. Романтическая идея, романтическое настроение — они подчинили себе фольклор. Это и есть романтизм. Когда фольклорные предания попадают в контекст большого, общего миропонимания — это уже романтизм.