Смотр поэтических школ

До того как услышать в техникуме I-ю лекцию Брюсова, мы увидели его председательствующим на "Смотре поэтических школ" в Политехническом музее 17-го окт..

Москвичам памятны эти смотры 1921-22 гг., данные стройные на афишах (поэты расставлены под шапки названий) и данные глупые в развороте крупного зала, падающего вниз к кафедре, где в центре существенным восклицательным знаком - порой Валерий Яковлевич, а чаще монументальным, неумещающимся, рычащим знаком - Маяковский.

Структура беглой, однако, как обычно, содержательной вступительной речи Брюсова о смене литературных течений существовала около следующей: символисты обращали внимание на. общие вопросы, футуристы - на вопросы сегодня. Война и революция изменили жизнь. Появляется резкое искание новых форм: неофутуризм, имажинизм, принцип учреждения формы, лозунг - брать из проживания современности лишь образное; экспрессионизм, ничевоки; появляется реставрация - неоклассики (возрождение классических приемов).

Заключение - российская поэзия жива, в ней - брожение; новое уже нащупывается.

12 афишных "школ" прошли перед зрителями. Крученых выдвинул достижения футуристов - обогащение языка, заумь. Неофутуристы в лице С. Буданцева провозгласили принцип: важен только сам житель и его период. Представитель "Центрифуги" - Иван Александрович Аксенов - пытался обосновать тезис: "наблюдается оскудение правления городка; полемика заменяется организацией; вместо урбанизма выдвигается гуманизм и реализм, футуризму дается содержание".

"Орден имажинистов во главе с Вадимом Шершеневичем: "мы чересчур ценим публику, чтоб предположить, что она незнакома с нашим течением; мы чересчур ценим себя, чтоб предположить, что возможно поведать о нем в 2-х словах, на протяжении некоторых мин.; потому мы будем читать только стихи".

Вспухший, готовый лопнуть от жиру, неоклассик Олег Леонидов прочитал слабенькое стихотворение, посвященное Брюсову, отчего тот морщился, как от дурного запаха.

Добрый весельчак, российский Беранже литературной братии, толстяк Арго открестился от клички "неоромантик", присвоенной ему насильно. Адалис сняла с себя ярлык "неоакмеистки" и высказалась себя синтетисткой, понятно под влиянием недавнего выступления Брюсова в Союзе поэтов.

Презентисты. Экспрессионисты. Ничевоки, повторившие заграничную штучку,- они вышли с нагрудниками - детскими "слюнявчиками", на которых написано: "ничего не пишите, ничего пе читайте, ничего не печатайте". Безмолвно постояли на сцене и ушли, освистанные публикой. Эклектики - барахлишко различных направлений. Наконец, символисты И. Рукавишников и В. Брюсов. Брюсов мужественно выносил гомон и крики "достаточно" в особенности упорным авторам. Собственным спокойствием мэтра он придавал какой-то вес забавам и практически хулиганству на эстраде.

Самого его слушали более внимательно, чем иных, однако особого успеха и он не имел - публика распоясалась, жаждала крови и любого повода, чтоб возможно было возражать, посрамлять и сокрушать, развенчивая захватчиков кафедры.

Типичный штрих. Когда по окончании вечера вываливались поэты неоклассики и эклектики - публика требовала, чтоб они становились в очередь к вешалке: "В очередь, в очередь, нечего там!" - чем смутила даже ничевоков, однако Брюсову молча уступили дорогу,- шла литература, практически история литературы, авторитет.

Брюсов выходил деловито, как житель, закончивший серьезную работу. Этим диспутам Брюсов придавал некоторое значение, считая, что они помогают расслоению поэтических групп, обнаружению и упрочению новых, настоящих поэтов. Более того, он считал, что сама информация о литературных школах уже оправдывает выступления.

Нужно напомнить, что в 1919-1921 гг. свирепствовал бумажный голод, книжки выходили единицами, журналов было мало. Поэзия стала устной, и чтение стихов в Политехническом музее, в клубах и в кафе в какой-то степени заменяло их печатание.

Однако временами тут же в фойе продавались худые книжечки стихов, отпечатанные самими авторами на стеклографах и гектографах. Помню, сборник "Явь" (1919) существовал напечатан на толстой бурой оберточной бумаге, плохо обрезанной по краям, с вкраплениями соломы на страницах.

В. В. Фефер, "В Политехническом "Вечер Новой Поэзии",
Московский рабочий, Москва 1987