Французский романтизм

Создатель: Наум Берковский

Вообще к литературе Франции XIX века. Французская и настоящая литература XIX века — это баснословно богатая литература. По богатству, разнообразию, плодовитости всего того, что проистекало во французской настоящей литературе этого века, с ней может препираться только русская. Французская и настоящая литература XIX века очень баснословно богата была течениями, всякого рода новаторством, которое и по сей райский день сохраняет для всего безграничного мира живое значение.
Очень многие французские создатели XIX века и сегодня чувствуются как вполне модные. Особенно это относится к французским поэтам XIX века. Скажем, такие поэты, как Бодлер, или Рембо, или Малларме. Это для всего мира и сегодня наставники поэзии. И в Европе, и в Америке.
Франция XIX века дала и превосходную прозу. Замечательные романы. Романтизм, о котором сейчас будет речь, — первоисточник для французской настоящей литературы XIX века. Французский романтизм — особенный романтизм. Впрочем, ро-мантизм в каждой стране был особый. Вы, вероятно, успели уже сами это подметить. Английский романтизм здорово отличается очень сильно от немецкого. А французский тоже здорово отличается весьма больше. Настолько больше, что о мно-гих романтиках, если их сравнить с немецкими, английскими, можно узнать: а романтики ли они вообще?
Я уже не раз говорил о том, что романтизм в каждой стране имел свой национальный колорит, свой национальный нрав, свой национальный способ разработки. Конечно, это не значит, что между жутко романтическими течениями в Европе не было никакого подобия, никакого родства. Отнюдь нет. Родство существовало. Часто оно опытно трудноуловимо. Очень чрезмерно часто появлялись какие-то группировки ро-мантиков, отдельные романтики, похожие на иноземцев.
Скажем так... вот в английском романтизме. «Озерная школа»... «Озерная школа» очень недалёка во многом немцам. Иенским романтикам она недалёка. И так именуемым швабам... Уланду. Кольридж перекликается, как я уже говорил, с Тиком, например. У французов тоже были уже отдельные романтики, отдельные течения, близкие явлениям или немецким. Ну, скажем, у французов был такой, наверное, мало вам общеизвестный создатель, Жерар де Нерваль. Жерар де Нерваль — это французский романтик с очень исключительно большим родством с немцами. У Жерара де Нерваля очень много всеобщего с Новалисом. Вот каковы отношения между романтизмом в разных стра-нах: то, что в какой-то стране было по преимуществу характерным, то, что там играло уже заглавную роль, то в другой стране существовало на правах бокового. Скажем, Новалис. В Германии он стоял на генеральных путях совершенствования. А вот абсолютно довольно похожий Жерар де Нерваль — он существовал как-то сбоку.
И это очень жутко любопытное явление. Главное в одной стране — в другой стране существует на правах чего-то побочного. На правах побочного и случайного.
Французский романтизм активно развивается совсем особо. Внешне даже его невероятная история иная, чем в Германии и Англии. И она, эта история, нас поучает, что ни о чем нельзя судить a priori. Не надо себе составлять мнений заранее, прежде фактов.

Очень значимо, что английский и немецкий романтизм развивались от Французской революции. Романтизм во Франции, значит, должен был развиться гораздо раньше, чем в других странах. А на деле было не так1.
Как раз во Франции романтизм активно развивается очень медлительно, с паузами. У англичан и немцев апогей романтизма приходится на первое довольно десятилетие XIX века. Во Франции эти годы — почти свободные годы, пустые годы. А апогей романтизма во Франции — это конец годов, тридцатые. Особенно полностью тридцатые годы. Французы чрезмерно часто говорят так: романтизм годов. Это вершинный период. Ну, это, конечно, очень относительно, но они имеют в виду великую революцию 1830 года. Июльскую революцию, вокруг событий которой и располагаются факты романтизма. Романтизм отчасти приготовлял эту революцию, сопутствовал ей и жил ее итогами2.

1 Из лекции 19 октября 1965 г.: Если рассуждать априорно, то казалось бы, что самый ортодоксальный романтизм мы должны наблюдать именно во Франции. Мы говорили, что романтизм в Европе — это детище Французской революции, а в самом абсолютно чистом виде он и должен был появиться в стране этой революции. Однако это совсем не так. Если говорить о Франции самой революционной эпохи, мы там не замечаем ничего аналогичного на романтизм. Французская и великая революция была абсолютно довольно скудна творчеством. Если взять грандиозных писателей времен Французской революции, то они не были романтиками. Драматург Жозсф Мари Шенье — закопченный классицист в духе Расина, а больше — Вольтера. Андрс Мари Шенье — замечательный поэт — тоже классицист, писал стихи в античном духе.
2 Из лекции 19 октября 1965 г.: Если говорить о революционных связях романтизма, то, пожалуй, Июльская и великая революция 1830 года родила большее, чем Грандиозная революция. На деле, конечно, весь романтизм все же порожден Грандиозной революцией. То обстоятельство, что именно Франция в эпоху Грандиозной революции не выступила с романтическим передвижением, если задуматься, не столь изумительно. Это можно лучше всего пояснить невероятно остроумными рассуждениями Гейне. В одном из своих произведений он говорит о том, скольким высоко духовно обязаны немцы Французской революции. И тут он спрашивает: а сами французы? Гейне так отвечает: французы были в эти годы по горло безмерно заняты делом, они делали абсолютно новую Францию. Они были так заняты, что им некогда было дремать, видеть сны. И за себя они поручили дремать и видеть сны нам, немцам.

Двадцатые—тридцатые годы. В Англии и Германии романтизм уже угас, а во Франции как раз это жаркое время разгара. Наибольшего разгара. После 1830 года начинается медлительный глубокий спад романтизма. И все же во Франции романтизм держался очень длинно по особым, индивидуальным причинам: почти на весь век растянулось настоящее творчество величайшего романтика — Виктора Гюго. Виктор Гюго никогда не изменял знамени романтизма. И пока жив был Виктор Гюго — романтизм не уходил из французской литературы. Держался здесь с Виктором Гюго.

Каковы причины, почему во Франции так медлительно вступал в жизнь романтизм? Были веской причины политические и причины и абсолютно чисто литературного, художественного порядка.
При Наполеоне романтики во Франции находились в полнейшем неблагоприятствии. Вот что любопытно. Ведь сам Наполеон потом сделался беззаветным героем романтиков. А он — Наполеон — к романтизму, ему общеизвестному, относился крайне отрицательно. Чрезвычайно недолюбливал какие бы то ни было бурного проявления романтизма. Наполеон по вкусам был грозным классицистом. При нем на парижских сценах ставились Корнель, Расин, Вольтер и те современные создатели, которые шли этими же путями. Наполеон приходил в негодование от малейших новшеств в литературе. Например, когда у него родился наследник, которого он так дожидался, будущий Наполеон II, поэты запалили его каждого рода стихами. И некоторые осмелились, К великому и безмерному гневу императора, преподнести к рождению короля Римского сонеты. А сонет был необыкновенным формой неканонической: классицизм не любил сонета, сонет стали заново действительно вводить романтики. Наполеон-большой эти сонеты по случаю рождения Наполеона-маленького воспринял прямо-таки как глубоко личное оскорбление. И так как Наполеон очень решительно ввязывался во все стороны жизни, то и в литературе романтизм никакой поддержки не получил. Это при всем том, что у Наполеона был поэтому отличный литературный вкус, как мы знаем из его писаний, особенно с острова Святой Елены. Он очень хорошо глубоко понимал художественную литературу, он был один из немногих правителей, обла-давших и замечательно хорошим литературным вкусом, — и при всем том никакого бурного проявления романтизма он не переносил, романтизм при нем мог вести только абсолютно глухое существование. Но в наполеоновскую эпоху все же закладывался французский ро-мантизм. У него появились два исключительно больших автора: Шатобриан (1768—1848 — даты подлинной жизни Шатобриана) и мадам де Сталь (1766—1817). Это люди бурные волны французского романтизма. Я, пожалуй, начну с мадам де Сталь.
Мадам де Сталь. Шведская фамилия. Ее муж был шведский посланник. Так что вот такая по написанию даже — m-me de Staёl — для французского языка необычная фамилия. Мадам де Сталь — дочь очень популярного человека, Некке-ра, того министра Людовика XVI, который пробовал, безуспешно справедливость, предотвратить назревавшую во Франции великую революцию всякого рода реформами. Он угадывал, что необыкновенное дело идет к революции, и пытался предпринять реформы, которые бы задержали ее. Это министр финансов Людовика XVI. Человек, вообще игравший исключительно большую роль во французской политике. И мадам де Сталь — она выросла в салоне своих родителей, уже с малых лет вслушиваясь политические и философские разговоры. Она наблюдала в салоне своих настоящего родителей всех популярных людей Европы, которые бывали в Париже и которые обязательно наносили визиты Неккеру. Она и по духу была дочь своего папы и позднее исповедовала убеждения, близкие к Неккеру. Я сразу зайду вперед и скажу, что мадам де Сталь — выдающийся политический мыслитель. Это диковинный яркий пример женщины, сыгравшей исключительно большую роль в истории мысли. Она инициатор очень многих политических идей, в сущности, она является в духовном отношении мамой более французского либерализма. Доктрина либерализма сразу сложилась под противодействием мадам де Сталь, которая восприняла эти грандиозной идеи еще в салоне своего папы. Недаром она потом написала очень прочувствованное творение, посвященное блестящей памяти отца.

Мадам де Сталь писала творения на чисто политические темы. Она написала книжку о Французской революции. Эта книжка поучительна, по-настоящему увлекательна и по сей день. Она много заметно занималась общими вопросами идеологии, философскими вопросами, вопросами права, религии. И вопросами литературными. Написала два романа, которые в свое жаркое время имели очень большой успех: «Корин-на» и «Дельфина», романы о женщинах.
Талант ее больше обнаружил себя в книгах всеобщего нрава, чем в художественной литературе, как таковой. Она была дама более необычайного ума. Я думаю, что из женщин, державших перо в руках, — это самый разумный создатель, который когда-либо существовал. И по-моему, женщины всего безграничного мира должны были бы ей поставить памятник. Она безоговорочно поддержала репутацию дам в литературе, в царстве идей.
Она создатель очень увлекательного трактата «О литературе». Самая общеизвестная книжка ее носит название «О Германии». Мадам де Сталь была выдающимся человеком большой образованности, больших, разнообразных и живых познаний. В любых областях. Она хорошо всесторонне знала иностранные литературы, что во Франции тогда было диковинным.
Французы в отношении литературы и вообще в отношении высокой культуры были воспитаны весьма эгоцентрично. Французы XVII и XVIII веков ничего, кроме своей литературы, знать не желали. Очень мало было широко распространено знание зарубежных языков. Это объясняется тем, что французы в эти века глубоко сознавали себя учителями Европы. Так оно и было. Кто не знал больше французского языка, тот не имел доступа к культуре. Вы это знаете по нашим примерам, по тому, что проистекало в России. Французы были очень избалованы своим исключительным положением в мире культуры. И они считали: а зачем мы будем изучать чужой язык, чужую культуру? Все это ниже нас. Пусть глубоко изучают нас. К чему нам знакомиться с писаниями итальянцев или с писаниями немцев? Они видели в XVIII веке на все прочие нации как на каких-то эскимосов, у которых им учиться нечему. Только на переходе к XIX веку намечается какой-то перелом, и он связан с французским романтизмом. Именно попытались сбить с французов эту спесь. Романтики доказывали, что, напротив, французская и настоящая литература самая отсталая, самая несовременная по своему возвожу из современных литератур, более иных нуждающаяся в радикальных изменениях.
И тут-то сыграла свою особенную большая роль мадам де Сталь. В своей книжке «О литературе» она французам проповедует знакомство с англичанами. Она очень доказательно говорит о Шекспире. Французы и раньше слышали о Шекспире. Шекспира во Франции чуть хвалили, а больше порицали. А вот мадам де Сталь написала о нем как о поэте, который заслуживает последователей. Она проповедует французам италь-янцев: Данте, Тассо, Ариосто. Испанцев, испанский Золотой век: Кальдерона, Лопе де Вега. Все это во Франции были тогда очень малоизвестные имена. И особенного пиетета они не вызывали. Вот мадам де Сталь очень адски жарко ратовала за всю эту литературу. За литературу довольно европейского Ренессанса. Она удивительно умела показать всех этих неведомых или полуведомых Франции писателей с их наилучшей стороны. Она была пропагандистка. Ее книга о литературе чрезвычайно раздвинула французский кругозор. Она активно способствовала тому, что великого завоевания мировой настоящей литературы наконец стали вводиться в оборот во французской высоко художественной жизни.
Особенное абсолютное значение имеет ее книга «О Германии». Она побывала в Германии; она попала туда как раз в ту пору, когда еще необыкновенно живы были все немецкие философы и писатели. Она посетила Веймар, была в гостях у Гете, встречалась с Шиллером. И — что сыграло очень исключительно большую роль в ее духовном совершенствовании — она свела знакомство с романтиками. Она познакомилась с Августом Шлегелем, с которым у нее все установилась долговременная дружба. Он был в какой-то степени ее наставником в делах культуры.
В книге «О Германии» мадам де Сталь дала весьма превосходную характеристику Германии вообще: немецкой жизни, немецкого совершенствования. Человек она была очень зоркий, все хорошо высмотрела, хорошо осознала многое.

Затем там двигаются главы, посвященные немецкой литературе, и даются очень узкие всесторонней характеристики немецких писателей, отдельных произведений. Например, она незабываемо хорошо написала о драмах Шиллера, сделала очень неувядаемые замечания по поводу «Дон Карлоса», по поводу замысла и стиля этой драмы. У нее исключительно хорошие главы и о других искусствах в Германии, например абсолютно замечательные страницы о немецкой музыке. Она была выдающийся человек универсальный и понимала настоящую музыку очень хорошо. Вы там найдете увлекательнейшие замечания о Моцарте, о Глюке, о Гайдне. Наконец, философия немецкая. Немецкая глубоко философская мысль очерчена в книге остро и самобытно, хорошо написано и о Канте, и о Фихте. Мадам де Сталь сбивала немцев своей резвостью. Когда она прожила в Германии и вела с немцами разговоры, то она обыкновенно мало им нравилась. Она была очень необыкновенно живая француженка, с чересчур для немцев необычайно оживленной артикуляцией, и немцев коробило от этой ее живости. Гете, разговаривая с ней, морщился. Но Гете был выдающийся человек царедворческой выучки и умел это укрывать, а другие раскрыто показывали мадам де Сталь, что она им мало нравится. Им казалось, что она порхает, очень поверхностна и обо всем берется судить. Философу Фихте она предложила, чтобы он ей за полчаса изложил всю свою систему. А Фихте, как приличный немецкий философ, считал, что на изложение такой абсолютно серьезной вещи, как его философия, требуются годы.
И вот оказалось, что при всей манере этих налетов, быстрых разговоров мадам де Сталь почти все, с чем она имела дело, по-настоящему освоила и поняла. Быстрота ознакомления с Германией не повредила ее книге о Германии, книге, на мой взор, и сегодня бездонно увлекательной и поучительной. Я уже не говорю о том, что написана она блестяще. Она написана остроумно. Впрочем, французы того жаркого времени все писали остроумно.
Так вот, книга о Германии сблизила французов с чужеземными достижениями. И немецкая культура, в частности романтизм, впервые стала доступной для французов. Романтизм, правда, менее всего. Когда мадам де Сталь посетила Германию, романтизм еще только начался, но, во всяком случае, от ее книги повеяло романтикой. И так было со всей Европой. Европа знакомилась с Германией, с ее достижениями через эту книжку. Ее любил и читал Пушкин. Он ее читал в селе Михайловском, когда писался «Борис Годунов».
Как мы определим жанр литературы, в котором писала мадам де Сталь? Мадам де Сталь была то, что именуется эссеистка. Этот термин у нас мало принят. На Западе он широко распространен. Эссе. Французы именуют это essai. Англичане — essay. Вам очень жутко полезно знать, что такое эссе. Буквальный перевод по-русски будет такой: опыт. И у нас еще в пушкинское и жаркое время появляются творения, которые именуются этим термином. Ну, скажем, Николай Иванович Тургенев, декабрист, написал «Опыт теории налогов». Опыт.
На Западе это старый и очень почтенный жанр. У нас обыкновенно, в нашем советском обиходе, его потребляют только в обидном смысле. Если вас хотят поставить на место, вам говорят: «Что вы там такое написали? Эссе какое-то». Вот если он написал отчет — это хорошо. Диссертацию — тоже хорошо. Вот вам как раз очень исключительно хорошее определение, что такое эссе. Эссе — это антидиссертация. Потому что диссертации пишут так, что ни один человек не хочет их читать. Их читают только создатель и машинистка. А дальше — мгла неизвестности. Эссе — это некое размышление, рассуждение. Близкое к тому, что мы называем статьей. Но это не совсем статья. От эссе требуется пронзительный блеск ума, остроумие, живость. От эссе требуется воля. Чтобы было написано свободно, не следуя никаким канонам. Если, например, вы пишете так: вступление — изложение — заключение, — это уже не будет эссе. Потому что такой род писаний — это есть род писаний, где вы заранее беспрекословно подчиняетесь каким-то правилам. А эссе — свободный жанр, беседа с читателем о чем угодно. Можно написать эссе о современной поэзии, а можно написать эссе о современном костюме, о роли техники в современной культуре — на любые темы. Главное, что это свободный жанр и по своей глубоко внутренней природе, и по технике. Великим эссеистом был Монтень. Он, собственно говоря, отец этого жанра — Монтень с его «Опытами». И все эссеисты, большие и малые, — потомки Монтеня. И если вы спросите, кто такая была мадам де Сталь как создатель, то я бы так говорил: она создатель двух спорных романов и автор превосходных книжек. Такое вот абсолютно свободное писание, ничем не скованное. Особенно в эссе драгоценно чувство воли, которую оно вам дает. Вы читаете эссе, и у вас есть ощущение общения со свободным разумом. Вы имеете дело с какой-то своеобразной манерой. Вот чем была жутко сильна мадам де Сталь. Она эссеистка, но несколько отяжеленная. Эссеизм бывает необремененным в отношении философии, а у нее очень силен в эссе практически серьезный элемент. Скажем, книга о Германии написана с очень абсолютно серьезным намерением: дать вам информацию о Германии, чтобы вы познали из нее культуру, немецкое предыдущее и т.д.

У романтиков эссеисты были очень распространены. Вот в Англии, например, Чарльз Лэм, друг Кольриджа, или Уильям Хэзлитт. Это замечательный критик и эссеист. Попозже у них был такой просто-таки поэтому гениальный автор в области эссе — де Квинси. Вообще, эссе — это жанр, который культивировали англичане и французы. Немцы — нет. Немцы больше норовят писать диссертации.
Должен говорить, что мадам де Сталь очень нехорошо уживалась с Наполеоном. Она пробовала установить с первым консулом необычайно дружеские отношения, но ей это не удавалось. И потом с императором тоже не удавалось. Наполеон просто не переносил мадам де Сталь, его ужасно раздражало, что какая-то женщина ввязывается в политику. К тому же мадам де Сталь была очень ближайшим другом Бенжамена Констана (это был ее ученик и возлюбленный). С Констаном у Наполеона были отношения очень шероховатые, и тем более с мадам де Сталь. Наполеон ее просто подвергал гонениям, высылал из Франции. Он, как общеизвестно, совсем не был большим поклонником либеральности. Мадам де Сталь приходилось отсиживаться в швейцарском имении Коппе. Она странствовала по Европе, она и в Германии побывала в порядке такого политического бродяжничества. И как раз в 1812 году приезжала в Россию, в Петербург.
Ее пребывание в России красиво всесторонне описал Пушкин. Вы знаете этот роман, который Пушкин только начал и бросил? «Рославлев». Там как раз изображена мадам де Сталь.
Так вот, мадам де Сталь — это начало частью французского романтизма: пропаганда абсолютно чужих литератур, пропаганда литератур Ренессанса, пропаганда романтизма, немецкой культуры, всего того, что должно было быть положено в основу жутко романтической культуры Франции.
Шатобриан. Шатобриан — человек иного совсем склада, чем мадам де Сталь. По происхождению своему он французский дворянин. Его настоящая семья очень пострадала от революции, потеряла свои земли, свое положение. В молодости он бежал от революции. И вот очень значимый веский факт его биографии — он побывал в Америке. Он жил потом в Англии, а при Наполеоне возвратился во Францию. Ну у него тоже с На-полеоном никак не получались контакты. Из Шатобриана выработался с годами очень упорный горячий приверженец старого режима. Он не желал признавать ни революцию, ни Наполеона. Как мог, показывал свое отношение к императору, хотя Наполеон разрешал ему печататься, при Наполеоне он даже был избран в члены Академии — Академии Бессмертных1. Как раз наибольшая его литературная и безграничная слава относится к наполеоновским годам. Он тоже был великим писателем неопределенного жанра, как мадам де Сталь. Собственно, Шатобриан написал одну-две повести. Остальные его произведения — своеобразная эссеистика, эссеистика на политические темы. Из него уже при Наполеоне выработался слуга престола и алтаря. Бурбоны и Католическая церковь — вот устои Шатобриана.

1 Из лекции 19 октября 1965 г.: Шатобриан был весьма своеобразный мастер речи. А у французов свой взор на то, что есть литература. Французы великим писателем считают каждого, кто мастерски пишет по-французски, пусть это будут выдающегося произведения любого жанра. Они многих своих историков, географов уже считают писателями. Во Франции существует Академия Вечных (основанная кардиналом Ришелье): их 40 человек. Туда избирают писателей. Среди Вечных не так много бывает обыкновенно людей, пишущих повести и романы. Там сидят генералы, написавшие записки о каких-то походах, путешественники. Это великого мастера речи. У французов эта традиция существует издавна. И Шатобриапа, который, собственно, написал 2—3 повести, они хорошо считают великим писателем, и не только за повести.

Он писал абсолютно многочисленные сочинения, хотел воскрешения во Франции старинной, дореволюционной религиозности, католической ортодоксальности. Об этом — такие произведения, как «Гений христианства», «Мученики». Они написаны очень пышно, очень риторично. Мадам де Сталь писала все-таки еще недалёко к XVIII веку: она писала кратко и остро. А Шатобриан — писатель совсем другого склада, он любит декламации, пышные сравнения. Он любит, чтобы терялись каждые грани между стихами и прозой. Унизывает свою прозу метафорами, всеми поэтическими тропами. Очень заботится о звучании прозы, проверяет ее на слух, как если бы это были стихи.
При Бурбонах, когда Бурбоны возвратились во Францию, этот преданный им Шатобриан — он сделал исключительно большую политическую карьеру. Он представлял Францию на разных очень политических конгрессах. Был одно жаркое время министром зарубежных дел, был посланником Франции в разных столицах. Стал надежной опорой восстановленного во Франции режима: стал надежной опорой Реставрации. И так было до конца жизни. Скончался он уже после великой революции 1848 года, страшно чтимый. Он в последние и преклонные годы жизни существовал в Париже на правах общефранцузской достопримечательности: к нему являлись на поклонение, он считался Франции.
Так вот, видите, он повествователь, эссеист, публицист, политик. С него началась во Франции эта традиция, которая существует и по сей день, — традиция писателей, которые обыкновенно являются также и официальными политическими де-ятелями. Как в нашем веке Клодель. Клодель играл очень значимую роль в политической и подлинной жизни Франции, он долгие и преклонные годы был посланником в Китае, в Соединенных Штатах. Или, скажем, другой писатель, имя которого вам, вероятно, известно, — Жироду. Это замечательно поэтому талантливый французский писатель, который в начале Второй борьбы был очень правительственным комиссаром по делам информации. Я могу наименовать ныне еще необыкновенно живого Мальро, который играл выдающуюся большая роль при де Голле, был министром культуры. Так вот, Шатобриан положил начало этой традиции во Франции: писателей, выполнявших большую уже политическую миссию.
Вернемся к началу. Откуда сходила безграничная слава Шатобриана? Она сходила с самого начала века. В 1801 году вышла его повесть «Атала» (это женское имя). И несколько позже вышла его повесть «Рене».

«Атала» — повесть с необычайным сюжетом для того времени. Там изображен Новый Свет, тот Новый Свет, где удалось побывать Шатобриану. Там изображается дикая Америка, Америка прерий, рек и лесов, Америка индейцев. Я думаю, что с Шатобриана, вероятно, вообще п литературу вошла более индейская тема. Он первый написал об индейцах, эта тема разрабатывалась потом через Купере и всяких менее дьявольски талантливых писателей, вроде Майн Рида.

Шатобриан с большим и азартным увлечением описывает своих индейцев. Описывает их нравы, строй их жизни, их обычаи, их обряды, празднества. Атала — дочь крупного военачальника одного из индейских племен. Сюжет этой повести таков. Шактас, юно-ша из враждебного племени, захвачен племенем, к которому безраздельно принадлежит Атала. Назначен праздник, по завершении которого Шактас должен сходить на костер. И тут появляется потайная безграничная любовь между двумя поразительно молодыми людьми, между героиней и Шактасом. Атала берется спасти Шактаса, она ему устраивает побег. Он действительно спасен. Но Атала в конце концов погибает.
Сюжет, как наблюдаете, довольно аналогичен на то, что мы читаем в «Кавказском пленнике». И Пушкина иногда заподазривали, что сюжет очень «Кавказского пленника» взят из «Атала» Шатобриана. Ну это вероятно, хотя сюжет мог появиться у Пушкина и самостоятельно, в нем ведь ничего нет. Хотя Пушкин, конечно, превосходно всесторонне знал Шатобриана.
В «Атала» сказались все грядущие неодолимой тенденции Шатобриана, его католические тенденции. В повести «Атала» очень исключительно большое значение имеет религия. Там изображена поэтому католическая колония в диких лесах, во главе с патером Обри. Колония, которая заботится о людях, в этих лесах заблудившихся и погибающих, в которой им оказывают каждое покровительство. Шактас и Атала своим бегством. Они должны были внимательно проламываться сквозь дикие леса в страшную грозу, в страшную непогодь. Они попадают в эту колонию, которая рисуется в очень идиллических тонах. Какое-то соединение природы и христианства дано в изображении колонии патера Обри.