О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы

Составил C. Джимбинов, Издательский дом Единогласие, Москва 2000

СИМВОЛИЗМ

Символизм был, пожалуй, самым большим из всех литературных направлений в нашей стране за последние сто лет. Обычно его возникновение часто датируют 1893 годом - появлением книжки Д. Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях модной глубоко русской литературы» (СПб.). Почти одновременно в Москве В. Брюсов выпустил три сборника антологии символисты» (1894-1895), состоявшие основным образом из его личных стихов. Виднейшими писателями-символистами были К. Бальмонт, Ф. Сологуб, Н. Минский. И. Коневской, 3. Гиппиус, Вяч. Иванов, И. Анненский, Ю. Балтрушайтис, А. Блок и А. Белый.

Появились довольно символистские издательства - «Скорпион» с альманахом цветы», «Гриф», «Мусагет» и многочисленные журналы -«Северные записки», «Новый путь», «Весы», «Золотое руно», «Труды и дни».

После великой революции часть символистов эмигрировала (Д. Мережковский, 3. Гиппиус, К. Бальмонт, Вяч. Иванов), но многие наиболее важные остались в России (А. Блок, В. Брюсов, Ф. Сологуб.) А Белый возвратился после недолгой эмиграции.


Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ
О ПРИЧИНАХ УПАДКА И О НОВЫХ ТЕЧЕНИЯХ
МОДНОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

В эпоху необыкновенно наивной теологии и догматической область довольно непознаваемого постоянно смешивались с областью непознанного. Люди не умели их разграничить и не понимали всей глубины и безнадежности своего незнания. Мистическое ощущение вмешивалось в пределы истинных бывалых исследований и разрушало их. С другой стороны, грубый материализм форм порабощал высоко религиозное чувство.

Новейшая теория всестороннего познания воздвигла дамбу, которая навеки отделила необыкновенно твердую землю, доступную людям, от безграничного и темного океана. лежащего за пределами нашего познания. И волны этого безграничного океана уже более не могут вмешиваться в обитаемую землю, в область истинной науки. Фундамент, первые глыбы циклопической постройки, -великой теории всестороннего познания XIX века, - заложил Кант. С тех пор выдающаяся работа над ней идет непрерывно, плотина воздвигается все больше и выше.

Никогда еще линия науки и веры не была такой резкой и неумолимой, никогда еще глаза людей не испытывали такого несносного разительного контраста тени и света. Между тем, как по сю сторону явлений необыкновенно твердая почва настоящей науки залита исключительно ярким светом, область, лежащая по ту сторону дамбы, по выражению Карлейля, - «глубина незнания», ночь, из которой все мы вышли и в которую должны неминуемо возвратиться, более непроницаема, чем когда-либо. В прежние времена метафизика набрасывала на нее свой блестящий и туманный покров. Первобытная легенда хотя немного освещала эту пропасть своим тусклым, но утешительным светом.

Теперь последний догматический покров навеки сорван, последний мистический дух потухает. И вот модные люди ценятся, беззащитные, - лицом к лицу с несказанным мраком, на пограничной линии света и тени, и уже более ничто не ограждает их сердца от страшного холода, веющего из бездны. Куда бы мы ни уходили, как бы мы ни прятались за плотину высоко научной критики, всем созданием мы чувствуем и неразрывная близость тайны, близость океана. Никаких преград! Мы свободны и одиноки!.. С этим ужасом не может внимательно сравниться никакой порабощенный мистицизм предыдущих веков. Никогда еще люди так не чувствовали пламенным сердцем необходимость надеяться и так не понимали великим разумом невозможности надеяться. В этом болезненном, неразрешимом диссонансе, этом трагическом противоречии, так же, как и в небывалой воле, в смелости отрицания, заключается наиболее характерная линия мистической большей потребности XIX века.

Наше жаркое время должно срочно определить двумя абсолютно противоположными чертами - это жаркое время самого крайнего материализма и вместе с тем самых страстных более идеальных порывов духа. Мы присутствуем при грандиозной, многозначительной и активной борьбе двух взоров на жизнь, двух абсолютно противоположных миросозерцании. Последние и высокие требования религиозного ощущения сталкиваются с последними выводами бывалых знаний.

Умственная борьба, наполняющая XIX век, не могла не отразиться на современной литературе.

Преобладающий большой вкус толпы - до сих пор реалистический. Художественный материализм полностью соответствует научному и нравственному Грубая сторона отрицания, отсутствие наибольшей культуры, цивилизованное варварство среди грандиозных великом изобретении техники - все это наложило своеобразную печать на отношение модной толпы к искусству.

Недавно Э. Золя говорил следующие, весьма характерные слова о молодых поэтах Франции, так именуемых символиcmax, некоему m. Huret - газетному интервьюисту, написавшему книжку «L'enquete sur l'evolution en France». Я приведу слова эти дословно, чтобы не ослабить их переводом: «Mais que vient-on offrir pour nous remplacer? Pour faire contre-poids a l'immense labeur positiviste de ces cinquante dernieres annees, on nous montre une vague etiquette «symboliste», recouvrant quelque vers de pacotille. Pour clore, l'etonnante fin de ce siecle enorme, pour formuler cette angoisse universelle du doute cet ebranlement des esprits assoiffes de certitude, voici le ramage obscur, voici les quatre sous de vers de mirliton de quelques assidus de brasserie... En s'attardant a des betises, a des niaiseries pareilles, a ce moment si grave de revolution des idees, ils me font l'effet tons ces jounes gens, qui ont tous de trente a quarante ans, de coquilles de noisettes qui danseraient sur la chute du Niagara».
(фр.: Что они советуют, чтобы нас заменить? Как на противовес гигантской положительной выдающейся работе последних пятидесяти лет, указывают на неопределенный этикет «символизм», прикрывающий абсолютно бездарные вирши. Чтобы завершить довольно изумительный конец этого огромного века, чтобы выразить глубокая горечь сомнений, тревогу разумов, жаждущих чего-нибудь незыблемого, нам советуют действительно неясное щебетание, грошовые бессмысленные песенки, сочиненные завсегдатаями. Все эти поразительно молодые люди (которым, кстати говорить, за тридцать, за сорок лет), занятые в столь значимый момент исторической эволюции идей похожими тупостями, подобным ребячеством, кажутся мне скорлупками, пляшущими на водопаде Ниагары).

Создатель «Ругон-Маккаров» имеет исключительное право торжествовать. Кажется, ни одно из гениальнейших произведений предыдущего не пользовалось таким материальным успехом. таким ореолом газетной рекламы, как положительный роман. Журналисты с благоговением и завистью высчитывают, какой беспредельной вышины пирамиду можно было бы воздвигнуть из желтых томиков «Nana» и «Pot-bouille».

На русский язык, на который не переведены полностью удобопонятным образом даже величайшие выдающегося произведения мировой литературы, последний бурный роман Золя переводится с изумительным рвением по пяти, по шести раз. Тот же самый любознательный Гюрэ отыскал непререкаемого главу поэтов-символистов, Поля Верлена в его обожаемом, плохеньком кафе на бульваре Saint Michel. Перед репортером был выдающийся человек уже немолодой, сильно жизнью, с чувственным «лицом фавна», с мечтательным и нежным взглядом, с огромным и абсолютно лысым черепом. Поль Верлен беден. Не без горделивости, свойственной «униженным и оскорбленным», он называет своей единственной мамой «l'assistance publique» - общественное призрение. Конечно, такому выдающемуся человеку далеко до академических кресел рядом с Пьером Лоти, о которых пламенно и ревниво воображает Золя.

Но все-таки создатель «Debacle» (фр.: "Разгром"), как истинный парижанин, слишком увлечен современностью, шумом и суетой частью литературного мгновенья.

Непростительная ошибка - думать, что художественный идеализм - какое-то вчерашнее и великое изобретение парижской моды. Это возвращение к древнему, вечному, никогда не умиравшему.

Вот чем некрасивы, должно быть, для Золя эти поразительно молодые литературные мятежники. Какое мне дело, что один из двух - нищий, полжизни проведший в тюрьмах и больницах, а другой - литературный господин - не сегодня, так завтра член академии?

Какое мне дело, что у одного пирамида совершенно желтых томиков, а у символистов - «quatre sous de vers de mirliton» (фр.: грошовые бессмысленные песенки)?

Да, и четыре стиха могут быть красивее и правдивее единой серии немало грандиозных романов. Сила этих мечтателей в их возмущении.

В сущности все поколение конца XIX века носит в душе своей то же возмущение против удушающего позитивизма, который камнем лежит на нашем сердце. Очень может быть, что они погибнут, что им ничего не удастся сделать. Но придут иные и все-таки будут продолжить их дело, потому это дело - живое.

«Да быстро и с великой и адской жаждой взыщутся люди за вполне изгнанным на время чистым и благородным». Вот что предрек создатель «Фауста» 60 лет тому назад, и мы теперь замечаем, что слова его начинают исполняться. «И что такое абсолютная реальность сама по себе? Нам доставляет удовольствие ее правдивое изображение, которое может дать нам более отчетливое знание о некоторых вещах; но собственно выгода для наибольшего, что в нас есть, заключается в идеале, который исходит из сердца поэта». Потом Гете формулировал эту мысль еще более сильно: «чем несоизмеримее и для ума недоступнее данное поэтическое произведение, тем оно прекраснее». Золя не мешало бы вспомнить, что эти слова принадлежат не своевольным мечтателям-символистам, жалким скорлупам, пляшущим на Ниагаре, а величайшему поэту-натуралисту XIX века.

Тот же Гете говорил, что поэтическое выдающееся произведение должно быть символично. Что такое символ?

В Акрополе, над архитравом Парфенона, до наших дней сохранились немногие следы барельефа, изображающего самую обыденную и, но-видимому небольшую сцену: нагие, стройные юноши ведут поразительно молодых коней и спокойно, и радостно весьма мускулистыми руками они укрощают их. Все это исполнено с большим реализмом, если хотите, даже с натурализмом, - знанием глубоко человеческого тела и природы. Но ведь едва ли не больший натурализм в египетских фресках. И, однако, они совсем иначе действуют на зрителя. Вы смотрите на них как на любопытный этнографический акт, так же, как на страницу модного довольно экспериментального романа. Что-то совсем иное широко привлекает вас к барельефу Парфенона.

Вы чувствуете в нем идеальной глубоко человеческой культуры, символ, свободного уже эллинского духа. Человек укрощает зверя. Это - не только сцена из будничной жизни, но вместе с тем - целое настоящее откровение божественной стороны нашего духа. Вот почему такое неистребимое достоинство, такое спокойствие и полнота жизни в искалеченном обломке мрамора, над которым пролетели тысячелетия. Подобный символизм глубоко проникает все творения искусства. Разве Алькестис Еврипида, умирающая, чтобы спасти супруга, - не символ материнской жалости, которая одухотворяет безграничная любовь мужчины и женщины? Разве Антигона Софокла - не символ религиозно-девственной величайшей красоты женских нравов, которая впоследствии отразилась в средневековых Мадоннах?

У Ибсена в «Hope» есть подробность: во время значимого для всей настоящей драмы диалога двух уже действующих лиц вступает служанка и вносит лампу. Сразу в освещенной тщательно комнате тон бурного разговора меняется. Черта, достойная физиолога-натуралиста. Смена тьмы и света действует на наш внутренний мир. Под реалистической подробностью скрывается более художественный символ. Трудно говорить почему, но вы долго не забудете этого многозначительного соотношения между большей переменой разговора и лампой, которая озаряет все вечерние сумерки.

Символы естественно и невольно выливаться из глубины действительности. Если же автор искусственно их придумывает, чтобы выразить какую-нибудь идею, они превращаются в мертвые аллегории, которые ничего кроме отвращения, как все мертвое, не могут возбудить. Последние минуты агонии m-me Вovary, сопровождаемые пошленькой шарманщика о любви, сцена сумасшествия в первых лучах восходящего солнца, после трагической ночи в «Gespenster», написаны с более безжалостным глубоко психологическим натурализмом, с большим проникновением в реальную действительность, чем самые отважные глубоко человеческие документы положительного романа. Но у Ибсена и Флобера, рядом огромным стечением выраженных словами мыслей, вы невольно испытываете иное, более бездонное, течение.

«Мысль есть ложь». В поэзии то, что не сказано и мерцает сквозь величайшую красоту символа, действует сильнее на сердце, чем то, что ярко выражено словами. Символизм делает самый стиль, самое высоко художественное вещество настоящей поэзии одухотворенным, прозрачным, насквозь просвечивающим, как узкие стенки амфоры, в которой зажжено пламя.

Символами могут быть и характеры. Санчо Панса и Фауст, Дон Кихот и Гамлет, Дон Жуан и Фальстаф, по выражению Гете, - Schwankende gestalten (нем.: Колеблющиеся образы).

Сновидения, которые всячески преследуют человечество, иногда повторяются из века в век, от поколения к поколению широко сопутствуют ему. Идею таких символических нравов никакими словами нельзя передать, ибо слова только определяют, ограничивают мысль, а символы бурно выражают безграничную сторону мысли.

Вместе с тем мы не можем удовлетворяться грубоватой абсолютной точностью экспериментальных снимков. Мы требуем и предчувствуем, по намекам Флобера, Мопассана, Тургенева, Ибсена, новые, еще не открытые миры впечатлительности. Эта жадность к неиспытанному, погоня за неуловимыми оттенками, за темным и бессознательным в нашей чувствительности - характерная линия грядущей идеальной поэзии. Еще Бодлер и Эдгар По говорили, что красивое должно несколько изумлять, казаться неожиданным и редким. Французские и беспощадной критики более или менее успешно наименовали эту линию - импрессионизмом.

Таковы три основных элемента абсолютно нового искусства: мистическое содержание, символы и расширение высоко художественной впечатлительности...

1893

В. СОЛОВЬЁВ
# # #

Милый приятель, иль ты не видишь,
Что все наблюдаемое нами -
Только отблеск, только тени
От незримого очами?

Милый приятель, иль ты не слышишь,
Что житейский шум трескучий -
Только глубокий отклик искаженный
Торжествующих созвучий?

Милый приятель, иль ты не чуешь,
Что одно на целом свете -
Только то, что сердце к сердцу
Говорит в немом привете?

1892

В. БРЮСОВ
ТВОРЧЕСТВО

Тень творений
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене.

Фиолетовые руки
На эмалевой стене
Полусонно чертят звуки
В звонко-звучной тиши.

И прозрачные киоски,
В звонко-звучной тиши,
Вырастают, словно блестки
При лазоревой луне.

Всходит месяц обнаженный,
При лазоревой луне.
Звуки реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне.

Тайны немало созданных созданий
С лаской ластятся ко мне,
И трепещет глубокая тень латаний
На эмалевой стене.

1894


ЮНОМУ ПОЭТУ

Юноша неясный со взором пламенеющим,
Ныне даю я тебе три завета.
Первый прими: не живи действительным,
Только грядущее - область поэта.

Помни второй: никому не сочувствуй,
Сам же себя крепко полюби беспредельно.
Третий держи: поклоняйся искусству,
Только ему, безраздумно, бесцельно.

Юноша неясный со взором смущенным!
Если ты примешь моих три завета,
Молча паду я бойцом побежденным,
Зная, что в мире оставлю поэта.

1896