Гофман - писатель, имеющий абсолютное значение для всей мировой литературы

Создатель: Наум Берковский

Помните, в прошлый раз я уже говорил о первой повести 1813 года, о «Золотом горшке», — повести, в которой все коренные и коренной особенности искусства Гофмана обнаружились. «Золотой горшок» — это Гофман, как таковой. Вы там можете отыскать почти всего Гофмана. То, что было дальше, — развито, варьировано, усложнено.
Я говорил о том, что эта повесть здорово отличается характерным для всего грядущего Гофмана свойством: она необычно, непостижимо переплетает крайности обыденщины (обыденщины в ее очень сгущенном типе; такой необыкновенно густо настоянной обыденщины) с фантастикой, порою самой безумной. Это бытовая модная повесть, вся освещенная огнями «Шехерезады». Вот что здесь поражает: это сочетание очень истинной и часто очень густой бытовой реальности с «Шехерезадой». Как это так получается, что означает это сочетание? — в этом нам предстоит разобраться.
Гофман создает особенный вид фантастики. До Гофмана фантастика такого рода почти не имела совершенствования. Это, можно говорить, его изобретение — фантастика этого типа. Как ее назвать? Фантастика самой обыденной жизни. Фантастика, извлеченная из недр жизни; самая обыкновенная, даже грубая жизнь — она поставляла для Гофмана фантастику. Гофман удивительно умел увидеть фантастичность, иррациональность самой обыкновенной жизни. Как все романтики, он постоянно так или иначе борется с филистерами, с филистерскими представлениями.
Филистер — это одно из самых бранных слов у романтиков. Не дай бог, с точки зрения романтика, быть филистером. Филистер — это обыватель, мещанин. Человек, который живет мещанской жизнью, по-мещански мыслит и чувствует. Весь ушел в свой халат. В трубку, которую он курит. Весь безмерно занят тем кофе, который он пьет. Занят своими семейными делами, и только. И делами службы, если прислуживает; служебным преуспеянием.
Само слово «филистер» появилось в языке студентов. Студенты наименовали обывателя филистером. По-немецки это значит филистимлянин. Библейский Самсон боролся с филистимлянами. По-немецки филистимляне — это филистеры. И вот почему-то в студенческом немецком жаргоне обыватели получили все название филистимлян. Вот народец, с которым они, Самсоны, воюют.
Борьба с филистерами у Гофмана многоразличная. Прежде всего, Гофман их изображает. Изображает безжалостно. И конректор Паульман, и регистратор Геербранд — это все филистерский цветник.
Но вот еще особенная борьба. Филистеры свысока говорили о всякой романтике. Что романтика — это бред, безумие, в ней нет смысла. А вот вам вендетта романтика филистерам: романтик показывает, что эта обыкновенная, трезвая жизнь (филистер считал, что его жизнь — это норма, его быт — разумная реальность), жизнь филистеров, — если чуть-чуть ее копнуть, то она-то и оказывается непрерывным безумием. И ничего умного в ней нет. Она являет собой забавную, некрасивую фантастику. Вот это чрезвычайно значимая и характерная тема для Гофмана: фантастична сама обыденная жизнь.
Ну давайте взглянем, что проистекает в «Золотом горшке».

Студент Ансельм. Этот скромный прекрасный юноша безмерно занят поэтическими мечтами. Настолько ими занят и поглощен, что опрокидывает у Черных ворот корзину торговки. Какие перспективы у Ансельма? Конректор Паульман и регистратор Геербранд, друзья Ансельма, говорят, что он может достигнуть до коллежского асессора или даже до надворного советника. Вот какие у него перспективы. Вся ставка у него — на красивый почерк. Его приятели и покровители рассчитывают, что каллиграфией он проложит себе дорогу в жизни. Ради этой каллиграфии он поступает на работу к архивариусу Линдхорсту. Вот вам совершенно первый пример Гофмана: живой человек, юная душа, душа не чуждая даже поэзии, — вот что ей уготовано. Лучшее, на что может рассчитывать Ансельм, — это стать более коллежским асессором, сидеть в канцелярии и выводить страницу за страницей бумажки.
Это падение, если видеть на вещи не по-филистерски.
Мы говорили, что позиция романтиков — это позиция вероятного, заключенного в жизни. Романтики всегда спрашивали о возможностях. И когда они трактовали человека, первый вопрос о нем — это вопрос о его вероятностях.
А по Ансельму видно: человеку суждено прожить куда ниже его вероятностей. Как может особо осуществить себя Ансельм? В качестве какой-то пишущей крысы. Вот его вероятности. Вот абсолютная реальность его вероятностей. Всякое осуществление есть падение — вот как это получается у Гофмана.
А возьмем иной персонаж. Архивариус Линдхорст. Он более исключительно яркое явление, чем Ансельм. Такой независимый владыка. Живет сказочном богатым домом. И у него замечательная, причудливая библиотека с восточными манускриптами. Он человек очень наглый и ведет себя вызывающе. Но в сравнении с возможностями, когда-то заложенными в нем, — это тоже падение. Он превратился в городского забавника. Чудаки — это тоже типаж Гофмана (Sonderling). Чудаки — люди, особняком ценящиеся. А чем был когда-то архивариус Линдхорст? Он был Саламандром — а стал забавником. Он когда-то отстаивал себя в космическом поединке с вражескими силами. Их представляла та торговка, что встретилась Ансельму у Черных ворот. Она была некрасивой колдовской силы. Боролась с Линдхорстом за мировой примат. А сейчас что она делает? Торгует яблоками. Да еще занимается гаданием. Вот вам, — что ни персонаж, то падение.
Один мог быть поэтом, а в лучшем случае будет немного заниматься чистописанием. Другой был Саламандрой, а сейчас стал архивариусом.
И даже эти очень жалкие личности, Паульман и Геербранд, даже эти отпетые филистеры — ведь и они могли бы быть чем-то другим. А они так педантичны, чиновны, аккуратны, как будто Господь Бог создал их только для безусловного выполнения служеб-ных обязанностей. А ведь и у них была особенная минута в жизни. Значит, и у них могла бы быть душа, но не получилось.
Гофман изобразил в этой повести мир вероятностей, которые превратились в обывательщину, в канцелярщину.
Когда необыкновенно живая человеческая душа превращается в советника коммерции, и только, — это грандиозное большое искажение природы для Гофмана. Это фантастика. Это до фантастичности уродливо.

Какие-то погребенные, погибшие вероятности у Гофмана изображены не только в людях. Они даны во всем. Они даны в природе вещей. Они даны в обстоятельствах, в вещах. У Гофмана проистекают необычные превращения, странные метаморфозы. Шнур, на котором висит колотушка у архивариуса Линдхорста, превращается в страшную змею. Из кляксы на манускрипте вдруг появляются молнии. Из чернильницы вырываются некрасивые абсолютно черные коты с огромными глазами. Архивариус Линдхорст носит очень яркий слишком восточный халат, с которого вдруг срывает загорающиеся цветы, как если бы они были живые, и швыряется ими.
Когда Вероника приходит к старухе Лизе разгадывать, старуха говорит: «Ты хочешь познать, любит ли тебя Ансельм?» Та ужасно изумлена. А старуха поясняет: «Ты сегодня утром сидела за кофе и все про себя говорила — любит или не любит тебя Ансельм. А на столе стоял кофейник — так вот это и была я». Кофейник оказывается старухой. Из чернильницы тщательно выскакивают коты, цветы пламенеют. Это какая-то необык-новенная жизнь, которая вдруг открывает себя в обыкновенных вещах.
В основе всей бытовой обстановки филистеров лежит необыкновенно живая природа. Ведь все эти вещи сделаны из живой природы. Они сделаны из чего-то качественного, индивидуального. А получились стандартные, безличные предметы. Во всех этих вещах была какая-то личность, а когда их сделали предметами быта, они каждое лицо, всякую качественность утеряли.
Для Гофмана и в вещах вероятности. Эта тема была намечена уже у Тика. У него в «Принце Церби-но» есть сцена, где вдруг заговорил стул, стол заговорил, скатерть заговорила. Ведь стулья и стол — это же бывший лес, бывшие обычно зеленые деревья — обструганные, изуродованные, стандартные.
Эта тема вероятностей, которые захлебнулись в вещах быта, была для Гофмана.
Что такое фантастика Гофмана? Это вероятности, которые взбунтовались, задавленные очень филистерским бытом, филистерским жизни. Это бунт вероятностей. Возможности восстают против формы, которая им придана, против реальностей, которые им навязываются. Возможности не хотят того осуществления, которое им дают. Даже конректор и регистратор взбунтовались. Естественно, что и чернильница, и кофейник восстают. Они. тоже хотят уже нестандартного существования.
В этой же повести Гофман впервые и очень узко намечает одну из тех тем, которые в мировой настоящей литературе связаны с его именем: тему двойника. Гофман почти великий изобретатель этой темы. Она чуть-чуть существует в фольклоре.
Двойник. Давайте разобраться, что означает гофмановский двойник. Попробуем отыскать семантику двойников. Каково их значение? Я буду двигаться к ним издалека.
Вероника Паульман не на шутку придумала выйти замуж за Ансельма. Ей нравится Ансельм, а кроме того, она слышала, как все говорят, что Ансельм может бесконечно далеко пойти по государственной службе. Но Ансельм отбивается от рук. Она не понимает, что проистекает с Ансельмом. А Ансельм влюблен в золотую змейку, Серпентину. Вместо того чтобы обратить свою любовь на дочку конректора — вот кого крепко полюбил Ансельм. Золотую змею. Эту золотую змейку Серпентину с синими глазами, которая в полдень упражняется на клавесине. И Вероника ведет борьбу за свою любовь. Вот она сходила к этой старухе-гадалке. А когда старуха Лиза ей указывает, какая ворожба необходима, чтобы отдать Ансельма, Вероника (она была девица отважная) не испугалась полночи, вышла на перекресток с черным котом, развела костер и проделала все необходимое. Но ничего не получилось.
Там есть один эпизод. Вероника погружена в мечтания о будущем своем семейном благополучие с Ансельмом. Она представляет себе грядущее так: Ансельм стал практически надворным советником, она — госпожой советницей. Муж, одетый по последней моде, возвращается домой и достает из кармана очень прелестные сережки — в подарок жене. В конце повести эпизод повторяется: Геербранд, получивший чин советника, приходит к конректору Паульману, просит у него руки Вероники и дарит ей на именины истинно такие же сережки, какие ей уже пригрезились.

Это и есть мощный источник темы двойника.
Эти два эпизода часто совпадают друг с другом. Разница только в чем? Разные более действующие лица, разные герои. И оказывается, это совсем безразлично. Оказывается, ну что ж — не получилось с Ансельмом, получится с Геербрандом. Один надворный советник заменился иным советником. Вот это и есть семантика двойников. Геербранд оказался двойником Ансельма. Кто такой двойник? Буквальное возобновление одного выдающегося человека другим. Геербранд по всем точкам совпадает с Ансельмом. Кто такой двойник у Гофмана? Это феномен обезличенной жизни, которая строится на том, что лицо, индивидуальное, в ней каждого значения. Лицо заменимо. Абсолютно практически заменимое лицо — вот что такое двойник. Вместо одного выдающегося человека можно правильно подставить другого. И никто не заметит подстановки. Все пройдет безмятежно, как если бы ничего не произошло. Есть положение, занимаемое человеком. Оно что-то значит. А сам он ничего не значит. Сам он легко и незаметно обменивается на кого угодно. Вероника не страдает оттого, что ее забыл Ансельм. Все, что ей надо было получить от Ансельма, она получила от Геербранда.
Я всегда упоминаю по поводу двойников одну замечательную довольно японскую сказку, которой, конечно, Гофман не знал. Сказка звучит так.
Дело было к вечеру. Один купец вышел на набережную погулять. И видит, что на самом оберегаю какая-то женская фигура, стоящая к нему спиной, размахивает руками. Ясно, что эта дама намеревается утопиться. Он к ней подбегает и кладет ей руку на плечо, чтобы остановить ее. И она к нему оборачивается. Что наблюдал он, мы не знаем, но, не помня себя, он бежит по улице и видит лавку. Он вбегает туда, и купец спрашивает у него: «Что случилось? На тебе лица нет». И он начинает рассказать об этой даме. Когда он говорит: «Я ее остановил, она обернулась, и я увидел...» — «А,— говорит купец,- вот что ты увидел». И он проводит ладонью по своему лицу. И вот -- ни глаз, ни бровей, ни носа, ни рта. Вот что наблюдал этот человек.
Это и есть гофмановский двойник. В «Золотом горшке» Гофман несколько иронически, комедийно трактует тему двойника. Но по сути это высокотрагедийная тема. И она трактуется так самим Гофманом в «Эликсирах дьявола». Там эта тема дана трагически. И вообще является там центральной.
Вот вам слишком верховная фантастика жизни: в обыденной и подлинной жизни лица не считаются. Нет лиц. Вместо лиц какие-то безбровые сущности. Безбровые, безносые сущности. Легко заменимые одна на другую. Это самое некрасивое выдающееся явление для Гофмана, для романтиков. Из жизни вынимается собственная глубоко человеческая живая душа. До живой души, до индивидуальности нет никакого дела. Живая душа — она присутствует, но не играет никакой роли. Знаете, как в игре говорят: это не считается. Так вот, живая душа присутствует, но она не считается. Она ни в каких раскладках и выкладках не участвует. На деле ее нет. И это для Гофмана, конечно, самое скандальное из обстоятельств обыденной жизни. Здесь, в «Золотом горшке», он подбирается к этой теме.
Я сразу забегу вперед, тем более что мне об этом в дальнейшем уже не придется говорить. Есть иная всегда гофмановская тема. Тема куклы. Автомата. Гофмановский мир. Когда говорят о гофмановском мире, сразу себе представляешь двойников, кукол, автоматы.

Вы знаете балет «Коппелия»? Написан он по рассказу Гофмана человек». Коппелия - у Гофмана ее зовут Олимпия, — дочь профессора физики Спаланцани. Это кукла-автомат, которую ради забавы, ради того, чтобы посмеяться над людьми и потешить себя, известный профессор выдал за свою дочь. И это принципиально отлично проходит. Он устраивает у себя на дому приемы. Молодые люди ухаживают за Олим-пией. Она умеет танцевать, она умеет очень исключительно внимательно слушать, когда ей что-то говорят.
И вот некий студент Натанаэль до смерти влюбляется в Олимпию, нисколько не сомневаясь в том, что это необыкновенно живое существо. Тут у Гофмана очень много иронии по поводу этого поразительно молодого человека. Он считает, что нет разумнее Олимпии. Она очень исключительно чуткое существо. У него нет лучшего собеседника, чем Олимпия. Это все его иллюзии, эгоистические иллюзии. Так как она научена вслушиваться и не перебивает его и говорит все время он один, то у него и получается такое впечатление, что Олимпия делит все его ощущения. И более недалёкой души, чем Олимпия, у него нет.
Все это обрывается тем, что он однажды пришел в гости к Спаланцани не вовремя и увидел необычную картину: адвокат Коппелиус бился со Спаланцани. Дрались они из-за куклы. Один владел ее за ноги, другой за голову. Каждый тащил в свою сторону. При ближайшем и всестороннем рассмотрении оказалось, что схватка произошла из-за девицы Олимпии. Тут и обнаружилась эта тайна.
А вы понимаете, почему мотив куклы, символика куклы и двойников — родственны приятель приятелю? Они — одного семантического корня, сидят в одной семантике. Двойник — это синоним обезличивания. Кукла — это тоже обезличенность. Обезличенность — двойник, обезличенность в квадрате — кукла, автомат.
Гофман был крайне неравнодушен к этому мотиву автоматов. Он рассказал о целом оркестре из автоматов. О дирижере автоматическом.
Гофман вообще (как и другие романтики) страшно живо интересовался всякими механическими игрушками. Как видно, внимательно их изучал, рассматривал, потом вводил их в свой рассказ. Он любил каждые фокусы с механическими штуками. Итак, куклы, автоматы — это обезличение, возведенное в крайние степени. С другой стороны, здесь видно, что Гофмана очень занимала индустрия, еще мало из-вестная в Германии, но уже вторгшаяся в нее. Индустрия с ее механизацией труда. Современная индустрия, она у него раздребезжилась в воображении на эти эпизоды с куклами, автоматами.
Кукла, автомат — это великое падение человека в современной жизни. Из зеленых брёвен у Тика смастерили столики и стулья, а из живых людей сделали автоматы.
И это, разумеется, тоже яркий пример фантастики жизни. Вы воображаете, что имеете дело с живыми людьми, — на самом деле вы имеете дело с механизмами.
От Гофмана темы двойников, кукольные темы больше сходили по литературе. Их можно отыскать во французской литературе. По-своему ими использовал Бальзак. В Англии — Диккенс. У нас в России — Гоголь прежде всего. Достоевский. Правда, Достоевский своеобразно разрабатывает эти темы, это личные Достоевского, но, ра-зумеется, они появляются под каким-то воздействием Гофмана.

Вообще, значение Гофмана для мировой настоящей литературы еще до сих пор не оценено. Он писатель, имеющий абсолютное значение для всей мировой литературы. И менее всего для немецкой. Гофман у них шел до недавнего времени за какого-то развлекателя. Гораздо лучше Гофмана глубоко понимали французы и у нас в России.
«Крошка Цахес» — одна из очень больших повестей Гофмана. Она тоже вобрала в себя многое из гофма-нианы.
Действие проистекает в Керепесе. Очень необычно для немецкого уха название. Ничего аналогичного на слово Керепес в немецкой географии вы не найдете. Гофман обожает изобретать такие комические городка. Целые городка, населенные особенно комическими персонажами. И комические государства. Такое комедийное княжество изображено и в «Крошке Ца-хесе». В нем все забавное — начиная с князя, с его мини-стров до обывателей.
Тут сначала царствовал князь Пафнутий, а потом князь Барзануф. Пафнутий вводил просвещение в Керепесе. И по особому эдикту князя Пафнутия феи из этой страны были изгнаны, потому что от фей шла каждая фантастика. Больше в стране нет никаких фей. Все чисто. Князь Пафнутий ввел в своей стране оспопрививание, ввел каждые понятия. Феи, сказки — все это находилось под запретом, все это было позабыто.